Просто представьте как быстро одно-единственное слово способно оборвать разговор.
Кто-то рассказывает вам о сложном человеке — о матери, о начальнике, о “бывшем”, и в этом рассказе полно противоречий: боль соседствует с зависимостью, гнев — с любовью, и никто толком пока не разобрался в происходящем. И вдруг произносится: “Ну он же нарцисс”. В этот момент что-то закрывается. Разговор вроде бы продолжается, но говорить становится почти что не о чем: вопрос закрыт — архивирован. А архивировать, как выясняется, это противоположность способности рассуждать.
Сегодня это слово повсюду. Ролики с тегом “нарциссизм” набирают миллиарды просмотров в соцсетях. Термин звучит и в бытовых разговорах, и в кабинете психолога куда чаще, чем например лет десять назад — говоря о начальнике, о бывшем партнере, о родителе, а иногда и о самом говорящем. Нарциссизм стал одним из немногих психологических понятий, которые действуют прежде всего как оскорбление, и справляется с этой ролью так успешно, что мы почти что перестали задаваться вопросом, а что он вообще изначально описывает.
Мне кажется, это утрата и не только из соображений терминологической точности. Если проследить это понятие до истоков, окажется, что оно описывает нечто гораздо более близкое каждому из нас, чем нам того хотелось бы.
Все началось с описания каждого из нас
Когда в 1914 году Фрейд ввел этот термин в психоаналитический обиход, он вовсе не имел в виду некое психическое расстройство. Он описывал обычную стадию развития — отношение младенца к самому себе, еще до того, как он по-настоящему обнаружит, что другие люди существуют как отдельные от него существа, со своим собственным внутренним миром. Нарциссизм в этом первоначальном смысле — не отклонение. Это то, с чего все мы начинаем.
Чуть позже, Пауль Федерн ввел выражение “здоровый нарциссизм” — которое до сих пор звучит слегка противоречиво, и до сих пор является полезным. Он имел в виду нечто совершенно не эффектное, а просто адекватное отношение к собственной ценности, укорененное в трезвом понимании того, на что ты действительно способен. Не раздутость, но и не самоуничижение. Просто ощущение того, что ты имеешь значение без необходимости утверждать, что значим больше других.
И вот что обычно ускользает от внимания. Такая устойчивость это не то, что мы создаем в одиночку. Отто Кернберг описывал устойчивую самооценку как нечто, выстроенное из внутренне усвоенного присутствия людей, которые когда-то нас любили. Их тепло сохраняется в нас как внутренний климат, который не исчезает, даже когда их нет рядом. А значит, отношение к себе — это по сути продукт отношений, а не личное достижение.
Это, конечно, не та история об уверенности в себе, которую рассказывает наша культура, когда говорит о человеке, который не зависит от других и который “сделал себя сам”.
Мне кажется, психоаналитический взгляд здесь ближе к истине.
“Я” никогда не принадлежало только нам
У этой мысли есть более глубокая версия, и возникает она с неожиданной стороны.
Лакан предположил, что “Я” впервые обретает форму на так называемой стадии зеркала — в тот момент, где-то на протяжении первых полутора лет жизни, когда младенец узнает себя в отражении или во взгляде того, кто его держит. Это узнавание, если всмотреться, устроено довольно странно: ребенок обнаруживает себя не там, где он находится, а вовне — в образе, в другом, который смотрит на него. Иными словами, мы приходим к себе извне себя. Другой конституирует меня. Мое ощущение, что я — кто-то, с самого начала взято как-бы взаймы у тех, кто на меня смотрит.
Заметьте, два совершенно разных направления психоанализа — Кернберг из традиции объектных отношений, Лакан из своего ни на что не похожего структуралистского угла — приходят к одному и тому же фундаменту. Не существует «Я», созданного самим собой. Мы связаны с другими до самого основания.
И именно это делает диагностический ярлык таким странным ходом. Сказать «он нарцисс» — значит выдернуть человека из общей с ним ткани отношений и поставить его отдельно, как предмет с неизменными свойствами: тип, механизм, случай. Но если «Я» создается в отношениях, то превращать кого-то в замкнутый в себе экземпляр — не просто неправильно. Это в целом неверное описание того, как вообще устроены люди. Слово как будто обещает, что мы наконец-то их «раскусили”, а на деле оборачивается тихим исчезновением того пространства между нами, где и существовал живой человек.
Что скрывается под грандиозностью
Все вышесказанное не отрицает, что с некоторыми людьми бывает крайне тяжело находиться рядом. Действительно бывает. Но клиническая литература, если читать ее внимательно, под грандиозностью описывает нечто совсем не завидное.
Здесь два крупных теоретика разошлись во мнениях, и это расхождение проясняет больше, чем каждая из точек зрения по отдельности. Хайнц Кохут увидел здесь дефицит. По его мнению, каждый ребенок проходит через этап детской грандиозности, и ему нужно, чтобы кто-то отразил её достаточно тепло — так, чтобы эта грандиозность могла постепенно сдуться до здоровой самооценки. Когда такого отзеркаливания хронически не хватает, грандиозность так и не созревает — она затвердевает, и взрослый оказывается обречен вечно передавать регуляцию собственной ценности на откуп тому, кто окажется рядом. Кернберг видел нечто более жесткое: не остановку в развитии, а активное строительство — броню, возведённую ребенком вокруг той ярости и пустоты, которые ему больше нечем было удержать, в ответ на холодность и ненадёжность близких.
Нам не обязательно выбирать между ними — на практике обе картины часто сосуществуют. Важнее другое — оба взгляда напоминают о том, что исчезает в первую очередь, когда слово превращается в приговор. А именно — что все началось с ребенка, которого никто не спрашивал. Под грандиозностью скрывается не сила, а пустота — та, которую приходится непрерывно заполнять снаружи. “Я”, которое неспособно удерживать собственную ценность без постоянного притока извне. Жить так — изматывает.
И вот поворот, который важнее всего потому, что он незаметно втягивает и всех нас. Эта пустота не чужая история. Подозрение, что твое существование, возможно, не так уж много значит — посещает так или иначе каждого. Разница не в том, что одни его несут, а других оно обходит стороной. Разница в том, насколько отчаянно человеку приходится от него защищаться — и есть ли ему на что опереться, когда защита дает сбой.
Почему мы тянемся к этому слову
Итак, если отнестись к этому понятию всерьез, оно оказывается куда менее удобным, чем просто оскорбление. И это возвращает нас к вопросу, который я задал в начале: не «нарцисс ли он» — а к чему-то более тихому: зачем это слово тому, кто к нему тянется?
Виктор Франкл дал нам термин, который здесь стоит позаимствовать. Он говорил об экзистенциальном вакууме, который возникает, когда прежние структуры общего смысла исчезают, а на их место ничего взамен не пришло. Он отмечал, что, когда смысл иссякает, мы перестаем быть нейтральными. Мы становимся беспокойными, и что-то устремляется заполнить опустевшее место. Мне кажется, диагностический язык — как раз то, что туда устремляется среди прочего. Он бесплатен, звучит авторитетно и вполне сносно имитирует работу, которую когда-то выполняли община, семья и вера: объясняет то, что ставит нас в тупик, отводит нам место, и, самое главное, прекращает изнурительный труд незнания, где ты стоишь.
В этом есть настоящее облегчение. А в таком облегчении, если быть честными, скрыт вопрос: что же было так сложно выдержать за мгновение до того, как прозвучало “нарцисс”?
В конце концов, какая-то доля себялюбия есть в каждом из нас — в биологии, психологии, культуре, духовной жизни. Это просто часть того, как мы устроены. Вопрос не в том, есть ли оно, а в том, не потеряло ли оно из виду других людей.
Себялюбие, которое этот контакт сохраняет, это — именно то, что позволяет человеку заботиться о других, не растворяясь в них. Себялюбие, которое его теряет, становится тем, что мы научились называть нарциссизмом.
И потому, когда это слово всплывает теперь, а всплывает оно довольно часто — я замечаю, что мне хочется его притормозить. Не чтобы кого-то оправдать и уж точно не для того, чтобы доказывать, будто причинённый вред ненастоящий, а потому, что это понятие, если держать его как следует, вовсе не категория людей, к которой принадлежат некие «другие». Это описание того, с чем все мы так или иначе имеем дело — с переменным успехом. Приговор обычно выносится ровно в тот момент, когда мы могли бы что-то понять — если бы сумели чуть дольше побыть в неведении.
Побыть в неведении чуть дольше, в одиночку — трудно. И это, в общем-то, и есть терапевтическая работа — пространство, где можно побыть с тем, что тревожит, достаточно долго, чтобы действительно понять, а не просто закрыть вопрос, навесив ярлык и приняв это за понимание.
Если что-то здесь откликнулось — о ком-то в вашей жизни или о вас самих — вы можете мне написать. Честный и открытый разговор часто и есть то место, где вещи начинают сдвигаться.
Max Karlin, UKCP, MSc (2026)
Список литературы
Freud, S. (1914). Zur Einführung des Narzißmus [On Narcissism: An Introduction]. In Jahrbuch der Psychoanalyse, 6, 1–24.
Federn, P. (1929). Narcissism in the structure of the ego. International Journal of Psychoanalysis, 9, 401–419.
Kohut, H. (1971). The Analysis of the Self: A Systematic Approach to the Psychoanalytic Treatment of Narcissistic Personality Disorders. International Universities Press.
Kernberg, O. F. (1975). Borderline Conditions and Pathological Narcissism. Jason Aronson.
Lacan, J. (1949). Le stade du miroir comme formateur de la fonction du Je. [The mirror stage as formative of the function of the I]. Presented at the XVI International Congress of Psychoanalysis, Zurich. Published in Écrits (1966). Seuil. (Русский перевод: Лакан Ж. Стадия зеркала. В кн.: Лакан Ж. Семинары. Книга 1. М.: Гнозис/Логос, 1998.)
Frankl, V. E. (1959). Man’s Search for Meaning. Beacon Press. (Русский перевод: Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990.)
